«Мое сердце пережило уже три операции»: что нужно знать о синдроме Марфана и жизни с ним

03.06.2022

Что может объединять датского писателя Ганса Христиана Андерсена, советского поэта Корнея Чуковского, президента США Авраама Линкольна, французского президента Шарля де Голля, итальянского скрипача Никколо Паганини, русского пианиста Сергея Рахманинова и американскую чемпионку Олимпийских игр Фло Хайман? 

Считается, что, помимо безусловного таланта, их также связывало одно из самых распространенных наследственных заболеваний соединительной ткани — синдром Марфана. Высокий рост, длинные конечности, вытянутые и тонкие пальцы рук, особенности строения грудной клетки и подвижные суставы — вот основные внешние признаки этой болезни. Главная ее угроза — разрыв самой крупной артерии нашего организма — аорты. 

Вместе с информационно-просветительским гуманитарным проектом «12 месяцев» мы продолжаем серию материалов о редких (орфанных) генетических заболеваниях и жизни людей с ними. Шестая часть — рассказ о синдроме Марфана, с которым рождается один из 5000 тысяч детей.



Почему возникает и как проявляется синдром Марфана 

Синдром (или болезнь) Марфана — генетическое заболевание, то есть в его основе лежит «поломка» в строении и функции гена. Оно передается по наследству по аутосомно-доминантному типу: как правило, если синдром есть у одного из родителей, то с вероятностью 50% болезнь будет и у ребенка. Только в 27% случаев возникает спонтанная генетическая мутация, и у здоровых родителей рождается ребенок с синдромом Марфана. 

Комплекс симптомов, характерных для этого синдрома, был впервые описан французским педиатром Антуаном Бернардом Марфаном. Клинический случай своей 5 летней пациентки по имени Габриель он представил на заседании медицинского общества в Париже в 1896 году. Хотя сегодня считается, что у Габриель было совершенно другое заболевание, ее внешние признаки навсегда получили фамилию врача, впервые объединившего их в отдельный синдром.  

Синдром Марфана.jpg

Внешние признаки синдрома 

Молекулярная основа заболевания — «поломка» гена — была найдена в 1991 двумя научными коллективами под руководством Брендана Ли и Гарри Дитца.

Причина заболевания кроется в мутации в гене FBN1, который кодирует белок соединительной ткани — фибриллин-1. Этот белок — компонент микроволокон (микрофибрилл), которые обеспечивают структурную поддержку эластичной и неэластичной соединительной ткани по всему телу. Например, такие волокна в большом количестве присутствуют в кровеносных сосудах, в том числе, в стенке аорты, клапанах сердца, легких, связках. 

В результате «поломки» в генах нарушается структура фибриллина-1, и он больше не может формировать прочный каркас эластических волокон. Из-за этого их количество уменьшается на 15-20%, они теряют свои свойства, подвергаются перерастяжению, что приводит к самому серьезному осложнению синдрома Марфана — формированию аневризмы (расширения определенного участка) аорты и ее последующему разрыву, способному привести к смерти пациента.

Аневризма аорты.jpg

Аневризма аорты. Осложнение синдрома Марфана, которое может привести к смерти пациента. 

Кроме этого, часто поражается митральный клапан: митральная недостаточность проявляется одышкой, быстрой утомляемостью и учащенным сердцебиением. 

Из-за повсеместного распространения соединительной ткани в организме, а, следовательно, и белка фибриллина-1, страдает не только сердечно-сосудистая система, но также и опорно-двигательная, зрительная и дыхательная. 

Синдром Марфана очень разнороден: описаны как легкое течение заболевания, так и крайне тяжелое. В первом случае его могут диагностировать в подростковом возрасте или даже на третьем десятке жизни человека, а самое тяжелое течение или неонатальная форма синдрома проявляются с рождения и средняя продолжительность жизни таких пациентов составляет приблизительно 4 года. 

Вариативность клинических проявлений обусловлена характером изменений в гене фибриллина-1. Например, легкое или среднее течение заболевания встречается при потери одной копии гена, что приводит к недостаточному синтезу (количеству) нормального, хорошего фибриллина-1, а при неонатальной, самой тяжелой форме, мутации чаще всего происходят в конкретных местах гена — в 24-32 кодирующих участках (экзонах).

Сегодня средняя продолжительность жизни пациентов с синдромом Марфана (кроме неонатальной формы) составляет 70 лет, хотя еще в 70-х годах прошлого столетия 50 % мужчин умирали к 40 годам, а 50% женщин — к 48 годам. Основная причина смерти — развитие осложнений со стороны сердечно-сосудистой системы. 


Как диагностировать синдром Марфана 

Как правило, постановка диагноза не вызывает трудностей, так как синдром Марфана имеет яркую триаду признаков: высокий рост и длинные конечности, эктопию хрусталика (подвывих, смещение вверх) и аневризму аорты. 

Основной инструмент диагностики — это тщательный осмотр, сбор анамнеза, инструментальное и клиническое обследование несколькими специалистами: генетиком, кардиологом и офтальмологом. 

Дифференциальную (то есть сравнительную) диагностику проводят с синдромом Лойса-Дитца и MASS-фенотипом, признаки которых похожи на синдром Марфана. Диагноз выставляется на основании Генстких критериев и балльной оценке системного вовлечения соединительной ткани в патологический процесс. 

Выделяют два самых важных критерия — расслоение аорты и подвывих хрусталика. Остальным клиническим признакам присваивается от 1 до 3 баллов. Например, наличие пролапса митрального клапана — это 1 балл, а признак запястья и большого пальца (когда верхняя, дистальная фаланга большого пальца выступает за край сжатого кулака) — 3 балла. 

Еще один важный диагностический маркер — Z-критерий, который отражает увеличение размера корня аорты.

Существуют онлайн-калькуляторы и опросники, которые помогают врачам и пациентам установить правильный диагноз. В перспективе для оценки риска расслоения аорты может быть использован анализ крови на специальные молекулы — циркулирующие микроРНК, прежде всего. Так, у пациентов с аневризмой аорты присутствует miR-574-5p.


Есть ли лечение при синдроме Марфана

Синдром Марфана — пока неизлечимое заболевание, и основные усилия врачей направлены на предотвращение серьезных сердечно-сосудистых осложнений. Для этого применяют хирургическое лечение в виде протезирования клапанов и операции по реконструкции аорты, а также медикаментозную терапию. 

Еще в 1994 году были проведены клинические исследования, показывающие эффективность применения бета-блокаторов для замедления процессов расширения корня аорты. Однако сообщество Кокрейн (международная некоммерческая организация, объединяющая специалистов в области доказательной медицины — прим.ред.) говорит о низкой доказательности проведенных работ и о том, что статистически значимое снижение расширения корня аорты еще не свидетельствует о клинической пользе — то есть предотвращении разрыва аорты и снижения смертности. 

Другая группа применяемых препаратов — блокаторы рецепторов ангиотензина. Обе этих группы могут быть вам известны как препараты «для снижения давления»: пациентам с синдромом Марфана они действительно помогают снижать нагрузку на сердце и аорту. 

  • Комбинация бета-блокаторов и блокаторов рецепторов ангиотензина сегодня считается наиболее эффективной тактикой медикаментозной терапии.  

  • Для лечения подвывиха хрусталика применяют хирургический метод: удаляют хрусталик и заменяют его искусственной оптикой. Такой подход называется «ленсэктомия».

  • Кроме того, ведется поиск молекулярных мишеней для устранения причины заболевания. Наиболее перспективным считается редактирование генов с помощью технологий «молекулярных ножниц» и редактирования оснований — букв, с помощью которых записан наш генетический код. 

Исследование этой технологии проводилось в 2018 году на клеточных линиях (клетки определенного типа, которых «выращивают» в пробирке) и человеческих эмбрионах. Они искусственно получали мутацию, характерную для синдрома Марфана, а затем с помощью геномного редактирования исследователи пытались эту ошибку исправить. Эффективность «исправления поломки» без возникновения нежелательных эффектов в среднем составила 89%

Основная сложность разработки генной терапии при синдроме Марфана — необходимость исправить весь объем соединительной ткани. Поэтому ведутся не только разработки препаратов, способных полностью излечить от этого заболевания, но и поиски молекулярных мишеней, которые смогут значительно улучшить качество жизни пациентов и предотвратить серьезные осложнения со стороны сердца и сосудов. 

Исследования на мышах показали, что ингибирование (подавление) некоторых ферментов предотвращает сосудистую дисфункцию и может быть эффективной профилактикой развития аневризмы аорты.


Где могут помочь людям с синдромом Марфана

Несмотря на то, что заболевание пока остается неизлечимым, люди с синдромом Марфана могут жить полноценной, насыщенной жизнью, заниматься умеренной физической нагрузкой и иметь детей, как героиня нашего интервью (оно ниже).

  • Есть сообщество «Marfan Foundation», где собрана актуальная информация о синдроме, возможностях его лечения и адаптации жизни с заболеванием с риском разрыва аневризмы аорты.

  • В русскоязычном пространстве есть сообщество пациентов в группе ВК. 

  • Также в России есть специалисты, такие как доктор Заклязьминская Елена Валерьевна, которые специализируются на помощи пациентам с наследственными заболеваниями соединительной ткани.


 

«Без болезни я бы дольше шла к себе»: история Марии и ее жизни с синдромом Марфана 

«Я иногда сама себе завидую. Смотрю на свои сторис и думаю: «Боже, это же моя жизнь!» — так говорит 32-летняя Мария, поэтесса, писательница, наездница, мама шестилетней Авроры. А еще человек с синдромом Марфана — редким генетическим заболеванием, из-за которого Мария перенесла уже три операции на сердце.

Мария.jpg

«Я перестала скрывать свою болезнь, только когда выросла»

В моей семье никто не страдает синдромом Марфана: оба родителя не носители генетической мутации, старшие брат и сестра здоровы. 

Одна из гипотез почему произошла мутация в моих генах — это облучение. Когда мама была беременной, она работала в зоопарке, и в этот период обезьяны начали болеть туберкулезом. Их возили на рентгенологическое обследование и во время процедуры держали на руках как детей — из-за этого мама и я получили большую дозу облучения. 

В детстве мы с сестрой часто бывали в зоопарке: хоть мама уже там не работала, она приводила нас к своим подругам, чтобы мы им помогали и заодно проводили время на летних каникулах. Представляете, мы в 7-8 лет купали медведей! Думаю, что, если бы это все проходило в наше время, маму бы просто лишили родительских прав. Детство в зоопарке учит некоторым реалиям жизни, например: тебе иногда приходится быть жестоким, чтобы быть добродетельным.

В моем детстве и жизни в целом не было буллинга. Хотя у меня всегда косили глаза и торчала кость из груди (для синдрома Марфана характерно неправильное строение грудной клетки, она как будто выпирает, — прим. автора), это никогда не мешало мне в социальном плане. Я была популярной девочкой, среди лидеров класса, с друзьями и активной жизнью, на пятерки сдавала все нормативы по физкультуре и даже в какой-то период бегала на длинные дистанции быстрее всех одноклассниц, мне присылали валентинки…

Но мои родители скрывали от окружающих мое заболевание. Считалось, что никто не должен знать о болезни. Я понимаю маму: ей просто было страшно, что она не сможет меня защитить. Ей было важно, чтобы я была такая же, как все. 

Только когда я выросла, я перестала скрывать свою болезнь. Принятие и признание обществу случилось уже после ЭКО, родов и первой операции на сердце. В какой-то момент я поняла, что у меня такое поддерживающее окружение, что просто малодушно что-то скрывать.


«Я не встречала некрасивых людей»

Когда мне было лет 16, я мечтала быть кинорежиссером и учиться во ВГИКе. Но мне говорили: «Ты чего, Маша? Девочек в таком возрасте туда не берут»! Тогда мама сказала: «Слушай, да не поступай никуда. Попутешествуешь, посмотришь на мир. А потом поймешь». И мы с друзьями поехали в летний лагерь, занимались там гребно-парусным спортом.

В то же лето мама купила нам с другом билеты в Питер, чтобы мы поехали поступать. Единственный ВУЗ, до которого я дошла, был Институт кино и телевидения. Я поступила на продюсера, но к 3 курсу поняла, что это совсем не мое, и ушла. 

В тот момент решила, что очень хочу стать актрисой. Однако оказалось, что 20 лет — слишком поздно, чтобы поступать на актерский факультет в России. В итоге в тот год я училась сначала в Китае, потом в Аргентине (учила испанский), затем уехала в США и там поступила на классный актерский курс. А потом случилась моя первая операция…

Мария.jpg

Сейчас я зарабатываю тем, что пишу об искусстве. Моя главная задача — сделать текст интересным и живым. Чтобы человек, который пришел на выставку, понял ее смысл и проникся. Мне очень помогает моя работа — мои представления о красоте и мое видение мира изменились. 

Сейчас я действительно скажу, что красота в глазах смотрящего. За много лет своей работы и психотерапии я не встречала некрасивых людей.


«Твой диагноз выставляется посмертно»

Мое сердце пережило уже три операции. Первая состоялась в 2011 году, мне было 22 года. В ноябре я сходила на плановую флюрографию, и врачи сказали: «У тебя очень огромное сердце, просто беги к кардиологу». Потом было УЗИ сердца, на нем тоже все «охали». 

Мы с мамой узнали, что в клинике Шарите в Германии работает профессор Роланд Хетцер, который специализируется на реконструкции клапанов сердца, в том числе и пациентов с заболеваниями соединительной ткани. Операция и сопровождение в течение года стоили 50 тысяч евро. У мамы, конечно, не было таких денег — нам помогли ее друзья. 

Запомнилось, что в Германии очень много разговаривают с пациентом: показывают картинки, презентации, обговаривают все детали операции, разъясняют все-все страховые случаи. Рассказали даже, что могут уронить с носилок! Впечатлительные и эмоциональные люди могут от этого впасть в панику. Я просто ждала, что мне скажут, что все будет хорошо. 

В 2021 году была моя вторая операция на сердце — уже в Калининграде. В связи ковидными ограничениями было непонятно, сможем ли мы успеть в Германию. 

В кардиоцентре оказалось очень хорошо, персонал заботливый и милый. В больнице суперчисто и аккуратно. Однако, по моему опыту, это, скорее, исключение, так как многим нашим врачам не хватает мягкости и эмпатичности, они не всегда думают, что говорят пациенту и какие эмоции он может из-за этого испытывать. Например, в России во время одного из обследований врач сказал мне: «Вообще я и часа жизни тебе не дам, твой диагноз выставляется посмертно». После этих слов у меня случилась первая паническая атака.  

Самая страшная операция — третья. Она была 29 апреля 2021 года, всего год назад. У меня произошло расслоение аорты, и оказалось, что я проходила в таком состоянии три недели — просто какое-то чудо. После планового УЗИ меня госпитализировали в Центр Алмазова в Санкт-Петербурге и срочно прооперировали.

Эта операция оказалась и самой сложной в психологическом плане для мой дочери.


«Если бы не синдром, я бы вряд ли была сейчас мамой» 

Плюс моего заболевания в том, что мне нужно быстро принимать решения. Так, в 22 года я решила, что буду мамой. 

Профессор Хетцер перед первой операцией пришел ко мне в палату и сказал: «Я, конечно, надеюсь, что получится реставрировать твой клапан. Но если не получится сохранить собственный, то нам придется поставить искусственный: какой ты хочешь?» Говорю: «Я не знаю». И он ответил не по правилам: «Если бы ты была моей дочерью, я бы советовал тебе ставить биологический». 

Наверное, считается, что таких фраз врачи не должны говорить, но… я всегда хотела ребенка, а выносить его можно только с биологическим клапаном, который нужно менять. До первой замены мне дали 5 — максимум 7 лет. 

Еще до свадьбы мы с моим парнем начали ездить в Германию, в клинику, где собирались делать ЭКО. Всем эмбрионам перед подсадкой делали генетическое тестирование, чтобы подсадить только тех, у кого не было синдрома Марфана. 

Рожать я тоже решила Германии: в одной из частных клиник в России моей маме прямо сказали, что она хочет избавиться от больной дочери, заведя здорового внука… Затем заведующая так оценила мою беременность: «Ну, 19 недель. Конечно, поздно с тобой уже об аборте говорить». Что? Я же пришла после ЭКО! Этот ребенок желанный! 

Я листала все сборники имен, включая даже древних друидов, и выписывала из них понравившиеся, и первым именем в этом списке было Аврора. Ей уже 6 лет, и если бы не синдром, то я бы вряд ли была сейчас мамой.

Мария.jpg


«Жить, как хрустальная ваза, невозможно»

Моя жизнь удивительна, но в ней было несколько тяжелых периодов. 

Первый случился, когда мне было 15 лет. Я перешла в физико-математическую школу, где дети были очень неэмоциональными — из-за этого мне было одиноко и плохо, я чувствовала себя инородным объектом. 

Депрессия наступила после первой операции. Я просто попала в кромешную темень. Мне было очень сложно принять все манипуляции с моим телом. Плюс у меня были очень сильные головные боли, меня постоянно рвало. 9 дней мне кололи обезболивающие — сначала меня тошнило, но когда переставали вводить, возвращались головные боли. Был замкнутый круг, и мне казалось, это не кончится никогда. 

Физически я вообще ничего не могла делать: чтобы встать с кровати, мне приходилось падать на пол и с четверенек подниматься. Кому ты в таком состоянии нужна? Какой ребенок? Какое будущее? Зачем я живу? Еще и шрам через все тело. Мне казалось, что меня в жизни никто никогда не полюбит, и было так плохо, что казалось: лучше умереть.

Из этого состояния мне очень помог выбраться мой бывший муж, друзья, родственники — люди, которые проявляли любовь. После операции я вернулась в Россию очень слабая, и все близкие бесконечно за мной ухаживали. Я только бровью поведу, а они уже бегут ко мне с чашкой чая. 

Позже я уехала на реабилитацию в санаторий, а мама купила кучу продуктов и попросила моего бывшего мужа мне их привезти. 

Помню, я сижу и плачу на диване в полной темноте, и он заходит ко мне в номер: «Слушай, я такой грязный и голодный, пойду в душ, а ты сделай мне, пожалуйста, чай с бутербродом». Такое простое, житейское отношение очень помогло мне в тот момент. 

Бывший муж — единственный, кто не относился ко мне, как к хрустальной вазе. Жить, как хрустальная ваза, невозможно.  


«Я благодарна своей болезни»

С 3-х лет я катаюсь на лошадях и даже не представляю каково это — не владеть верховой ездой. Лошади — это мой манифест свободы. На лошади я чувствую себя абсолютно здоровой и всемогущей, в отличие от ходьбы по лестнице: когда поднимаюсь на третий этаж, у меня начинается сильная одышка. 

Мария.jpg

Я правда благодарна своей болезни: без нее я бы, наверное, дольше шла к себе и к тому, что делает меня счастливой. Сейчас мне настолько все равно на некоторые вещи, что, например, если выгляжу плохо, то думаю: «Зато выгляжу! У меня было три операции на сердце, а я еще ничего». 

Да, я не знаю, когда у меня будет следующая операция и как она пройдет. Но на самом деле все люди живут в этой неизвестности и ожидании — я просто постоянно об этом помню. А еще я уверена, что ни одна энергия не появляется и не исчезает бесследно. Поэтому не могу поверить в конечность бытия.


Анастасия Кадыкова
Анастасия Кадыкова
Врач клинической лабораторной диагностики Федерального медико-биологического агентства России
Поделиться с друзьями

Комментарии

Будьте первым, кто оставит комментарий к этой записи

Оставить комментарий

Другие статьи по теме
Новые материалы